И неожиданно я услышал свой голос:

- Да, хочу.

Рейсовый "Глетчер" шел к Марсу трое суток. Я выбрал каюту с круговым обзором в носовой части корабля. Я был похож на беглеца: явился к рейсу почти без багажа, редко выходил из каюты, сторонился пассажиров. Впрочем, я и был беглецом. Решение лететь пришло неожиданно, и я боялся спугнуть его. Боялся, что, оставшись на Земле еще на день, откажусь от своего плана...

Сразу после разговора с Зацепиным я вылетел в Москву и взял билет на первый уходивший к Марсу корабль. Единственное, что я успел сделать до отлета, это послать фотограмму Марку Колкеру, Марс, Эолида, поселок Эмпанарис. Я не был уверен, что фотограмма найдет адресата. Наша переписка с Марком угасла несколько лет назад, но он был единственным человеком на Марсе, которому я мог сообщить о своем приезде. К тому же, Марк отлично знал историю освоения Марса, его память могла оказать мне неоценимую помощь...

...Колкер никогда не был гурманом, но кофе по-марсиански не переставал восхищать его и сейчас, на седьмом десятке. Мы сидели на застекленной веранде его маленького "ранчо", потягивали темную жидкость, обжигавшую рот, и смотрели, как над поселком Эмпанарис клубится красная мгла.

Поначалу наша беседа напоминала абстрактный диалог из пьес Крейна: перечислялись имена, даты, корабли, далекие земные города. Марк был весь в прошлом, первые впечатления застыли в нем навеки.

Когда чашки опустели и ритуал воспоминаний был закончен, я отважился на откровенный разговор.

Я начал издалека, но рассказ неожиданно оборвался, когда марки оказались в руках Колкера. Он сказал:

- Павлов поставил памятник собаке, Пастер - кролику, а эти марки, как ни странно, - памятник болезни... Покойный Зюсмайер назвал ее "мнемофантомом".

- Болезнь, - повторил я, теряя душевное равновесие и чувствуя, что превращениям марок не будет конца.

- Эпидемия вспыхнула вскоре после того, как ты улетел на Землю, продолжал Марк. - Это была единственная вспышка, больше мнемофантом не появлялся. И первым пострадал Бельчер, отсюда эти сюжеты.